Символ Черного Солнца как Axis Mundi является одним из наиболее глубоких обозначений метафизических Оси, Полюса, Центра, Севера и Востока. Как эзотерический символ Логоса, Чистого Бытия (или, словами Анри Корбена: "Инобытия"), в дискурсе фундаментальной онтологии Мартина Хайдеггера Черное Солнце может соотносится с понятием Бытия (das Seyn) как некоторого Ничто, чистой формой, благодаря которой существуют вообще всякие формы, т.е. формой без содержания, которая как Центр является абсолютной координатной точкой для Всего. В высшем смысле Черное Солнце - абсолютная ипостась Света, соотносимая с Полюсом и "местоначалом" проявления, географическим Севером. В качестве Центра Черное Солнце есть символ самотождества и неэманируемости, самопоглащаемости, и в то же время - первого шага творения как утверждения некоей метафизической точки, которая есть началом времени в нетождестве внешней Тьме. В суточном символизме оно соответствует моменту Полночи, которую в самом глубоком смысле следует полагать точкой истинного отсчета дневного часа - как экспансивного исхождения, заканчивающегося в Полдень (ницшевский "Великий Полдень"). В годовом круге средина вселенской ночи - Зимний Солнцеворот, как подлинное начало цикла, открытое лишь взору посвященных. В славянском язычестве принято считать, что Солнце на протяжении года имеет разные лики: Зимнее Солнце - Черное, т.е. соотносимое с трехдневным периодом Зимнего Солнцестояния, когда Свет неотличим от Тьмы, и в то же время именно в этот час Свет рождается втайне, открывая светлый лик весной. Также и в суточно-пространственном символизме Черное Солнце уподобляется Полночи и Северу, тогда как явление Бытия - Восходу и Востоку, в виду чего мы можем вести речь о Черном Свете как об эзотерической стороне Света вообще. Фазы явленого и сокрытого подобны, они есть два лика одного и того же, поэтому в своем известном исследовании шиитского суфизма Анри Корбен подчеркивает, что символы Востока и Севера парадоксально синонимичны. В свою очередь мы не можем обойти стороной и метаморфизм Христа, неразрывно связанный с солярным циклом - тайно рожденного в точке Рождества (Зимнее Солнцестояние) и воскресшего во славе в день Пасхи (Весеннее Равноденствие или первое воскресенье после первого полнолуния после дня Весеннего Равноденствия - как момент максимума Света).


Помимо абстрактно-теоретической, семантика Черного Солнца подразумевает инициатическую трактовку: как Дух, исходящий на дно Ада и открывающий себя как Свет более черный, чем Бездна. В надире Солнце Духа побеждает Бездну, но не Светом проявленным, а Светом Черным, сокрытым, как внутреннее пламя Духа, невидимое и непостижимое ни во Дне, ни в Ночи. В одной из схем мы обозначили четверти, которые символизированы четырьма знаками: Полночь как рождение Черного Солнца, указывающего на I четверть Чистого Бытия; Восход, как символ Солнца явленного, Белого (Красного) Света, II четверть; Луна, указывающая на вхождение Света в "женскую" III четверть; Небытие, черное небо без звезд, IV четверть, растворение солярной эссенции во внешней субстанции. Нижняя правая половина круга (II и III четверти) здесь - актуализированный мир, верхняя левая - потенциальный (I и IV четверти), при этом сущностное единство прослеживается между I и II четвертями, как пространством доминации мужских архетипов, и III и IV четвертями - как пространством Великой Богини, олицетворяющей Вселенную. Можно сказать, что верх здесь - это время метафизической Ночи, тогда как низ - время метафизического Дня, а стороны света соотносятся с суточно-годовым циклизмом, этапами на пути солнечной колесницы Духа. При этом сама Ночь несет в себе потенцию Дня: Черное Солнце, как символ ее середины, рождается во мраке абсолютного отсутствия - тогда как День, в свою очередь, клонится к Ночи-истоку: Луна, как внутрибытийный отблеск, День после Полудня, катящийся к закату. По этой же причине Черное Солнце соотносится с Утренней Зарей как еще незримый Свет до Восхода, в час, когда чаша уже перевешена в сторону Дня в точке великого Поворота Колеса, в сердце зимы.


( Далі )

Понимание Демиурга как некоторой божественной сущности, принципиально внешней в отношении существа человеческого, неизбежно ведет к ряду неправомочных упрощений, радикализирующих гностический дуализм в ложном направлении. При подобной постановке проблемы зачастую игнорируют метафизическую роль Творца или творящего (как уполномоченного от имени Высшего Бога), сводящуюся к чистому утверждению, которое может быть понято как само субъектное центрирование Бытия. Созидать мир логически значит быть миром как его основанием либо Осью, следовательно: субъектом как принципом абсолютного утверждения среди Бездны абсолютного отрицания. В этом контексте субъектность как таковая выступает синонимом светового начала Бытия, а потому одновременно и Центром Вселенной, и ее предусловием, которое в ином смысле тождественно роли Творца как Демиурга. Исходя из принципиального тождества Света и творения как явления, образ Креатора понимается не только как определение некоего абстрактного существа или метафизического уровня (Logos), но и как основа самой человеческой природы, замещающей Творца на более низкой ступени. В высшем смысле следует говорить о прямом тождестве понятий Демиурга и человека - с учетом соотнесения первого с чистым архетипом, а второго - с его обусловленной актуализацией.


Человек-наместник воплощает и реализует функцию онтологического субъекта, выявляющего, упорядочивающего и преображающего мир как собственный жизненный мир (Lebenswelt), и таким образом вторит божественному Демиургу как своему небесному двойнику, символизирующему Дух, вложенный в человека как корень чистой субъектности, трансцендирующей во Тьму - i.e. как Бога в самом человеке и человека как потенциального Бога. Это роднит архетипы метафизической реализации, прежде дифференцированные Николаем Бердяевым - пути Богочеловека и человекобога, сущие двумя ступенями одного и того же "эффекта бытия", равно как и двумя его различными градусами. Если роль Богочеловека, языком Гейдара Джемаля, предполагает световую интеграцию с Осью миров, инициатическое осуществление абсолютной человеческой природы как тождества микро- и макрокосмов, то роль человекобога - это трансценденция за пределы этой природы в направлении невозможного Иного. В некотором смысле первая позиция является результатом концентрации светового достоинства, прорывом во внутреннее ноуменальное ядро как самораскрытие чистого Логоса, и посему одновременно - оступлением внутрь, энтазом, понимаемым как слияние с божественным источником и достижением Черного Света самотождества. Чистое Бытие, раскрытое как чистое знание, есть уровень, соотносимый с высшим градусом субъектности, и в перспективе гностических учений - с персоной Демиурга как Первотворца реальности, соединяющего в себе как принцип абсолютного познания (вневременного само-познания, самоизливающегося и самопоглощающегося Света), так и принцип неведения об Ином как подлинном начале - и цели Бытия.


( Далі )

Феномен Консервативной Революции, рассмотренный вне контекста политического, отражает саму онтологическую сущность Бытия как суммы позитивных и негативных возможностей, диалектики рождения и смерти. Целое как Система предстает связкой противоречий, в коих Бытие разрешается как в некотором метафизическом пространстве. В данном аспекте "Консервативная Революция" является той формулой, согласно которой Целое разворачивается во времени: революционно, как шаг неразделенного Единого вовне к некоторому Иному, противопоставленному как динамический горизонт трансценденции - и консервативно, как остановка или шаг обратно к источнику, имманентизация захваченного или ранее отторгнутого пространства в статической упорядоченности. Метафизический смысл Порядка, отождествляемого с вектором консервации, таким образом понимается одновременно как принцип подавления и ограничения, символизируемого кругом как чертой, разделяющей мир под-законный и без-законный.


Метафизическое мироустройство есть прямой коррелят устройства социального: на карте политической реальности обе движущие силы репрезентируются, соответственно, право-консервативным и лево-революционным флангами. Левый принцип как воление к новому (модернизация) через изменение (реформация) или упразднение старого (революция) воплощается в плоскости исторической трансценденции, выражая одновременно необходимость Системы в оптимизации онтологической эксплуатации, так и стремление революционных акторов к выходу за ее пределы. Это также указывает на то обстоятельство, что революционный импульс к волевому преображению действительности или освобождению (от) нее становится заложником "коварства" Бытия, при неверной постановки целей или определения ориентиров обращающего протестные силы в реакционное русло, и этим поднимая планку эксплуатации на уровень выше, играя ситуативную роль разрушителя ветхого закона ради установления нового, более изощренного. Правый принцип как утверждение неизменной вечности играет роль замыкающего начала (консервация), противопоставляемого прорыву к не-тождественному.


Право как Порядок (Ordo) олицетворяет Истину наличного Бытия и соответствует логике классической метафизики тождества, релятивизирующей и снимающей противоречия в сферической данности одного и того же. Право как "притязание-на" отказывается от очевидности возможного в пользу утопии несущего как Правды в Ином, и таким образом является волюнтарной декларацией дуалистической метафизики не-тождества как логики долженствования, укорененной не в почве, но в беспочвенной дали. Революционный импульс как бросок в неведомое реализует ткань хаоса (со строчной буковы) как лестницу в Никуда, принципиально не локализуемое на карте ветхого Бытия. В свою очередь, призрак сохранения шагает по пятам революции, закрепляясь на захваченных бастионах, и отклоняя ее траекторию к естественному центру тяготения, сворачивая страдающего жаждой невозможного к пресным источникам Бытия.


( Далі )

§ 1. Під холодними вітрами Бореї... - поэтическое сокращение имени мифической земли Гипербореи, обители бога северного ветра Борея, Оси мира проявленного и непроявленного, отождествляемой также с "краем света", германскими сказаниями об острове Туле и о полярной обители богов-космократоров Асгарде. Север здесь предстает синонимом Центра, т.е. божественным истоком и движителем всего, духовной обителью сердца.


§ 2. ...З одвічних могил Дикого Поля... - древние скифо-сарматские царские и воинские погребения в степях Украины, Диком Поле, воспетые украинским поэтом Тарасом Шевченко. Пирамидальные комплексы Южной Украины, относящиеся к разным историческим эпохам, в то же время представляют реликты единого и многоликого архетипа воина-добычника Великой Степи, мистически обобщенного в образе козака-отшельника Мамая ("Никто"), играющего в шахматы со Смертью.


§ 3. ...Самозвані стражі степового Асгарду... - символ Асгарда, как божественной царской обители в центре мира, здесь указывает также на историческую Запорожскую Сечь, независимую воинскую общину за порогами Днепра и в преддверии Великого Луга, метафорически понимаемого как обитель блаженных, Елисейские поля в царстве Аида, за порогом мира живых. "Самозванность" здесь: указание на разрушение имманентного строя видимого мира, установление параллельной духовной иерархии на грани миров, что исторически коррелируется с побегом на Запорожскую Сечь всех людей вольного духа, разрушением старого кастового строя происхождения и установлением самоинициируемой милитарной иерархии, находящей обоснование своих метафизических претензий в опыте самораскрытия "внутренней трансцендентности" в том смысле, в котором данное выражение употреблялось Юлиусом Эволой в работе "Оседлать тигра".


§ 4. ...Вартові буття на зламі межичасу... - т.е. на границе, кромке миров и времен, между сферами проявленного (южной Ойкуменой эпохи Античности и северной Ойкуменой Нового времени) и непроявленного, незатронутым человеческой цивилизацией - небытийностью Дикого Поля, символизирующего вневременное и внепространственное состояние, первобытный Хаос. Образ стража соотносится здесь с каменной глыбой Стража из сочинения украинского писателя Ивана Франко "Захар Беркут", а также с исторической функцией независимых добычников-берладников и казаков, живших на грани двух миров и соединявших в себе творческие и разрушительные качества, будучи в то же время сущностно несопричастными ни одной из сторон.


§ 5. В наших очах віддзеркалилось небо, сонячні промені спадають на плечі... - указание на божественное арийское происхождение, т.е. голубые глаза и светлые волосы. Голова здесь символически отождествляется с самим Солнцем, а золотистые волосы - с лучами, подобно аналогичному солярному соотнесению головы и гривы льва.


§ 6. ...Сокира Перуна, запущена в Змія... - секира Перуна как древнеславянский эквивалент германского молота Тора, молнии Зевса-Демиурга, копья Георгия Победоносца в христианской традиции. Идет речь об идее самого творения, самораскрытия первозданного Хаоса и убийстве дракона Уробороса, его символизирующего.


( Далі )

Містична ідея нації як спільноти "мертвих, і живих, і ненароджених" історично та метафізично маскує сакрально-секулярну ідею Великої Істоти (le Grand-Etre), з найбільшою прямотою сформульовану в позитивній філософії Огюста Конта, і таким чином репрезентує об'єктивний матріархальний дискурс. Культ Великої Богині як землі (територіальність у В'ячеслава Липинського), матері (расовість у Юрія Липи) і мови (культурність в Івана Франка) в амбівалентній ідеї нації вступає в метафізичний конфлікт зі суб'єктивним патріархальним дискурсом ("душа народу супроти духу нації" як переосмислена формула Юрія Русова). Найтонша конфронтація двох підходів виявляється на рівні мови, котра, абсолютизуючись як інструмент чистої референції замкненого смислового універсуму народу ("як говориться"), відтак релятивізує конкретний смисловий посил протесту ("що говориться"), викриваючи інерційно "жіночу", за-мовляючу природу культурницького націоналізму. Вірність принципам духовного як експансивного "чоловічого" протистояння об'єктивній реальності, її активного суб'єктивно-волюнтаристського перетворення означає явний або прихований, усвідомлений або рефлекторний виступ проти мовного, територіального і кровного націоналізмів, що в ширшій перспективі є чином делегітимації самого шляху предків як загального метафізичного конформізму. Робесп'єрівсько-гегелівські розуміння нації як профанного камуфляжа сакральної Верховної Істоти (l'Etre supreme) або Світового Духу (der Weltgeist) делегітимують її як форму дійсного метафізичного протесту проти тотальної природи Anima Mundi.


Воїнські прочитання націоналізму Дмитра Донцова та Юліуса Еволи можуть бути використані як технологія підриву правого дискурсу ізсередини та перетворення націоналізму на інструмент лівої метафізики (Флоріан Гаєр як архетип). Протидія гармонізуючому мондіалізму як наступному етапу історичного буття можлива несуперечливо лишень за умови переосмислення нації із данності на-родної цілості на цілість інструментально-політичну, скріплену мовою не як самототожною системою врівноважених смислів, а мовою як конкретним політичним змістом. Нація як колективний суб'єкт політичної волі, інтерпретована в якості засобу трансцендентального проекту, а не мети себе самої, пориває з імманентистськими тлумаченнями свого поняття і сама перетворюється на двигун трансценденції, артикульованої через дискурс справедливості, в якому воля до справедливості тотожна волі до подолання об'єктивно хибної реальності. При перекладі на джемалівську термінологію йдеться про переформатування націоналізму як феномену ліберального клубу на мову і телеологію радикального, на карті якого Буття у своїй нетотожності свідомості дезавуюється як помилка, а відтак і корінь загальної несправедливості. Новонаціоналістичне воління правди на противагу старонаціоналістичному волінню істини власного буття виявляє гностичну підкладку всякого автентичного протесту. Протистояння нації Великій Істоті можливе як наслідок деміфологізації самої нації, i.e. її виведення з-під впливу материнських нарративів. У свою чергу, переформатування націоналізму як політичної мови (ідео-логії) нації означає, при збереженні формального глосарію, фундаментальну зміну його контексту як результат загальної зміни метафізичної перспективи: старі слова набувають нового змісту.


( Далі )